I
Бывает так: в апреле снег идёт,
и ты молчишь, как князь, как идиот.
Ну чистота, ну новизна во всём,
в своём несчастном облике больном.
Что дачники. Что павловский вокзал.
Кто музыку собою заглушал?
Электровоз, явившийся из тьмы!
И новая плыла из кутерьмы.
..что парикмахерской, и пОтом ядовит,
что солодом, мастикою разит
весенний воздух, бледно-голубой,
стеклянный шар над нашей головой.


II
Он знает всё: и то, что жизнь одна,
песок и пыль, и нету здесь веселья,
что тусклый свет, что не видать окна,
но он глядит на голые деревья.
Там вроде бы написано "прости",
и кружится планета голубая,
а всё виной трамвайные пути,
апрель и грохотание трамвая
на Энгельса, дрожание стекла,
и лязг посуды вечный у серванта,
что рыба из фарфора поплыла
по комнате глухого музыканта.


***
Что наш сосед? Барыга из барыг,
он торговал н..........и явно,
у дочери был без костей язык,
и дочь по фене ботала забавно.
У них ротвейлер жил ещё тогда,
кобель бесстрашный и гроза подъезда,
однажды он сорвался в никуда
и был убит охранниками треста.
Суровая провинция нема,
неведомо к чему сиди готовься,
и сквозь стекло не виден город вовсе –
там, за окном, юганская зима.
Но я всё ел и всё сидел босым,
на белой кухне, мама суп варила
и между делом тихо говорила –
«не ешь с ножа, иначе будешь злым».



***
Что стекловата била нам в зрачок.
И метеор служил простым паромом.
Я вспомню теплотрассу, где балок
разобранный, как раз за нашим домом.
Там раз в неделю заезжал к нам ЗИЛ,
канистры, фляги, тазики гремели,
он воду для "РЭБ Флота" привозил,
и с этим люди жили и старели.
Жужжание стрекозье в камышах.
Краны плавучие и ржавые канаты,
текла река, не двигалась баржа.
И без вины мы были виноваты.


***
В баре бармен вылитый Блок.
Вот черемша.
Щебет скворца. Стынет пирог.
Жуй не спеша.
Пьяный Пьеро, славный чудак
выпьем с тобой,
крошишь табак просто за так,
дурень немой.
Мартовский снег, призрачный март,
муть полусна,
холодно мне, явный фальстарт
дарит весна.


***

Когда-то он единственный из многих,
мне говорил, что Бунин наше всё;
писать стихи --- кривлянье одиноких,
учить не путать буквы Е и Ë;
и есть металл, который так же прочен,
что и слова, но не прочнее слов,
коррозия придет, он не бессрочен,
металл, металл – оковы без оков.
Вот так и жизнь, как школьная программа,
всех уравняет в парке на скамье –
с вуалью, в шляпе, в черном сядет дама,
средь палых листьев... вот небытие!


***
Полине П.
I
Это дети играют
в чехарду, в чехарду.
Самолёт набирает
высоту, высоту.

И под юные крики
улетает туда,
где Юнона в тунике
не умрёт от стыда.

Лишь полоска на небе –
ностальгия и шрам.
Это брошенный жребий –
никому не отдам!..


II
Красная строка. Чистописание.
В клетку ли, в линейку? — но в тетрадь.
У реки, которой нет названия
моя память стала горевать.
Где разносят кашу с маслом будто
манну мне небесную сулят,
далеко ещё до самосуда,
бесконечны дни, что тяготят.
Я под властью странного героя---
чуды-юды в страшной духоте,
в пустоте всемирного разбоя,
и в паучьей нашей немоте.


***

Понедельник. День усталый.
Я пришел к поэту в гости.
Мы к столу проходим в залу,
– Я не пью! – Да ну вас, бросьте.
Будто я уполномочен
жечь сердца, служить глаголу.
Вот хозяин слишком точен
в выражениях про школу.
Я пришел чернорабочий
со стихами, весь в мазуте.
Понедельник. День рабочий.
По делам стремятся люди.
Дом окутан стаей сосен,
как не вспомнить тунеядца.
Переделкино. И осень.
Мне назначено в двенадцать.



***
И снова мир приходит к декабрю –
кольцо трамвайное на станции Удельной,
звонок трамвая вторит фонарю,
что скоро всем готовится сочельник.
Идут снега. Торговые ряды
наполнены пшеницей до предела,
и крупами другими, в том и дело –
такая малость до самой звезды.
Что с мандаринов сходит кожура.
И африканский кофе смолот ловко.
И нет волхвов, лишь дни календаря,
аптека, жизнь, как старая торговка.



***
Дымится печка. Стынет чай.
И речь татарская струится. 
О, как же молод картатай,
я думал, вечно будет длиться –

пионы, будто бы сорняк,
и как сорняк цветут повсюду,
нэнэй в букет их, как пустяк,
срезает складно, – не забуду –

вот этот сад и чернозем,
цветную птицу без названья,
как черепаха день за днем –
ушел тот век под гул рыданья.

Я вспоминаю невпопад,
как кипятят в чану варенье.
Шар Хортона. Вишневый сад.
Какие разные значенья.



***
Когда-то в детстве был я обольщен:
трудом пчелиным, на жаре жужжаньем,
июльским зноем, памятью времён,
игрой теней и слабым очертаньем

реки, что уходила в никуда –
на мель садились лодки и баркасы,
на берегу всходила лебеда,
где мы гуляли, словно папуасы.

Блеск виноградных косточек в воде –
молчание мальков и их движенье,
искание себя в белиберде...
И как итог – сложил стихотворенье.



***
Застыла девушка в наряде
на светофоре в день господень,
где лица кажутся помяты,
помят асфальт, что стелют в полдень.
Тут щит рекламы напрочь выцвел.
Тут духотой из вестибюля,
с удушьем точечным, как выстрел,
тем городским, дневным июлем
запахло запахом мышиным,
как нашатырь в высоких дозах,
где смрад мне кажется единым –
Хичкок и память о психозах.



***

И родина предаст, и Родинцев* обманет,
багровый хоровод да в купчинском дворе,
прости меня, мой брат, но я довольно странен,
покуда есть слова в толковом словаре.
Покуда есть огонь, вода, и плотный воздух
мне чудится не Фет, а Чудаков** в плаще,
сквозь полонез любви бубнит, считая звёзды,
и девушек в слезах, бессмертен, как кощей.
Последний динозавр в эпоху ситимобил,
сидит в своём дому, под стук и скрип дверей.
А через дверь сосед, и он зарплату пропил,
и не придет в себя уставший Одиссей.                                                  

2021 год

*начальник
** Сергей Чудаков




***
Так в ней совсем отсутствует секрет,
как в заурядной из стекла фигурке,
забыв про всё наводит марафет,
дешëвый кофе закипает в турке.
И запахнув акриловый халат
раскуривает айкос театрально,
а за окном и голуби молчат —
как будто бы диктант идёт тотальный.
Потом бежит на сахарный завод.
Стоит у проходной и долго смотрит.
И что-то происходит у ворот,
и сумку у себя сама досмотрит.
А вечером, когда шумит звонок
выходит в город отдохнуть от вздора,
и глушит начинания тревог
бутылкою с названием «Озёра».



***
Проспать весь день, и к вечеру проснуться,
и ощущать молчание внутри,
сидеть в себе и чудом не свихнуться,
зарыться в книги или в словари.
Бубнить стихи до одури, до жара,
то слово забывая, то строку.
«Какого мы хотим ещё пожара?» –
Глазкова строчка целится в башку.
Не председателем Земного шара,
а отщепенцем в собственной семье
осознавать всю глубину кошмара.
Блатная песня. Школьное фойе.



***
Там воздух плыл отравленным пятном,
и лыжной мазью коммунальных комнат —
мазутно-синим вязким веществом —
и что ещё рецепторы припомнят?
Когда ты непонятно что искал,
найти не мог, и бегал заводной,
и кофе по дороге покупал,
и материл, и был немного злой,
запутавшись, стоял, как часовой
на перекрестке у Пяти углов,
где улица мычала немотой
среди витрин, огней, и кабаков.



***
Акын в тебе поёт как никогда.
Уходят и приходят поезда,
ну тает снег, ну крошится как мел,
не всё бывает так, как ты хотел,
что переезд ж\д закрыт опять,
и пятью пять получим тридцать пять,
на станции Удельной мой удел,
тускнели лица и фонарь тускнел,
тускнело небо, и словарь тускнел,
что тепловоз бесследно прогудел…



***
Это взгляд в одночасье —
в небе крик журавля,
улетевшее счастье
за леса, за моря.

А за окнами темень,
мутный свет фонарей.
Я в квартире – туземец
молчаливых речей.

Это боль от нагрузок
двух плохих игроков.
Так семейные узы
душат лучше врагов.


СЕННАЯ ПЛОЩАДЬ

Года идут, блистай, проныра,
тебя по-прежнему здесь чтут.
Большая. Конная. Часть Мира.
Торговых казней институт.

Холерный бунт. Притон. Трущобы.
И звонко пущенный трамвай
при акмеистах. И без злобы
ругал, курил --- Г. Николай.

Так всё понятно, как в таблицах,
как день и действие младенца---
в квартирах, комнатах и лицах,
в воде солëной отщепенца.

Сенная площадь. Тётя Соня.
И память позднего барокко.
Бродяга силой саксофона
духовность дарит нам немного.





УРАЛ И ДЕТСТВО

«У них отец м....к, а мать плохая»,
доносится сквозь стены до меня,
соседи всё бузят не просыхая,
большая многосложная семья;
и вроде бы так тянет потешаться,
но что-то не даёт, и в том урок,
и мне вчера исполнилось двенадцать,
сестра и я глядим в дверной глазок.
Тогда кончается запас словарный,
и речь становится невнятным пустяком.
И день, и ночь гудит состав товарный,
и вкус железа чувствуешь нутром.
И небо, глянь, такое голубое,
но посмотреть наверх нельзя всерьёз –
здесь всё пустяк, и движется как поезд:
гремит, гудит, но сходит под откос.





В ЧИТАЛЬНОМ ЗАЛЕ
 Как в тесном костюме идёт секретарша
и кофе приносит своим господам,
бездумная роскошь чеканностью марша
в шеренгах являла безумие нам.

Листая страницы больших антологий
сквозь призму восторга и долгой среды.
Ну что ещё делать? Зима на пороге!
Четыре стены, как четыре беды.



трагикомическое

Мы с тобой заблуждались,
словно Маркс из фаянса.
Минотавры скончались
не оставив нам шанса.

В лабиринтах запоя,
где Тесеем в квадрате
ты проешь отпускное
и вернёшься к зарплате.

Это пытка земная:
пилигрим ли пророк?
Вот тебе бельевая –
Ариадны клубок!..



***
Земля черна и вперемешку с глиной
под ярким солнцем виделась иной,
и стало всё другое, древесиной,
сырой землей запахло, тишиной
был оглушен тот день, и та неделя,
лишь звук лопат, молитва и мулла,
но видно так природа захотела,
чтоб здесь душа свободу обрела,
столь редкий для Урала в это время
был тëплый день, апрельский тёплый день,
и картатай уснул в садах Эдема,
что к вечной жизни высшая ступень.