Camera lucida
Венеция сто с лишним лет назад.
Эпоха бромсеребряной печати.
Фотограф направляет аппарат
На кампанилу церкви Санта Фоска.
Вполне себе Венеция: канал,
Какой-то мост, изогнутые сваи,
Прощальный выпад готики вдали,
Цветёт вода и всюду запах гнили.
Мужчина в шляпе переходит мост.
Его лица практически не видно,
Хотя он смотрит прямо в объектив.
Для нас уже и этого довольно.
Немного ближе — кованый балкон.
Жара по всем приметам. О перила
Облокотилась парочка. Молчат
И нас как будто бы не замечают.
Но та, в проёме, пялится в упор
И даже не скрывает любопытства.
Приподнят подбородок, пухлый рот
Чуть приоткрыт, и полнокровны губы.
Когда-то я у Барта прочитал,
Что существуют studium и punctum:
Здесь на губах основан целый мир,
Всё в них сошлось, всё пребывает вечно.
Бабочка
В прохладе утра — запах йода.
Сомкнулись боль и тишина.
Сильна, как опухоль, природа
И экзистенции полна.
Когда наступит облегченье,
Со всех почувствуешь сторон
Необратимое теченье
Ежесекундных похорон.
Вот Аполлон от человека
С крылом надорванным летит —
Такой хитиновый калека,
Членистоногий инвалид.
Ещё до вечера он молод.
Другое крылышко обрежь, —
И бабочка в надмирный холод,
В метафизическую брешь
Провалится…
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Растёт молчанье.
Стареют смертные слова.
Я — субъективное дыханье,
Лишь вдох и выдох, угасанье.
Но бабочка ещё жива.
Стихотворение в трёх сонетах
Маше Козловой
⠀⠀⠀I
Крадётся ночь, в Москве опасны ночи.
В соседнем доме вспыхивает свет.
Летит снежок, и радио бормочет.
Ложится спать измученный сонет.
Крадётся ночь, декабрьская кошка.
Весь день ушёл в бездонную кровать.
Так веточка царапалась в окошко,
Что я до темноты не мог с постели встать.
О, веточка в снегу, в искрящемся припадке!
Зимою ты мертва, но тень твоя в порядке:
Ветвится и свисает с потолка.
Качаясь надо мной, цветёт она, как купол.
Всего лишь тень, но я её нащупал:
Живая ветка, мёртвая рука.
⠀⠀⠀II
Снег шёл всю ночь, под грузом никли ветки.
А утром дождь весенний зарядил.
Как лаковые, теплились беседки,
И свет фонарный лужи серебрил.
Я вышел в парк, когда совсем затихло.
Проснулся я, хоть был мой сон глубок.
Всё подо мной оправдывался рыхло
Венозной кровью пухнущий ледок.
Всё каплями отмеривались звуки.
Светодиодные горели штуки,
Неоновые звёзды на шнурке.
Ещё, погаснуть полностью не смея,
Мигала электрическая фея.
Над слякотью, но с палочкой в руке.
⠀⠀⠀III
Да будет свет, болезненный и едкий.
Червивый лёд и углублённый бред.
Как лаковые, теплятся беседки.
Ложится спать измученный сонет.
Меж сном и явью грань как будто стёрта.
Венозной кровью пухнущий ледок.
Но вот во мне расправилась аорта —
И жуткий свой отмерила глоток.
Какая непонятная затея!
Какая электрическая фея!
Над слякотью и с палочкой в руке.
Я вникнул в пульс, в его непостоянство.
Уходит время, рушится пространство.
Но кровь кипит в просроченном виске.
* * *
Лане и Тасе
Июньский полдень — как ожог.
Дыханье затаили травы.
Дорога убегает вбок
И тянется до переправы —
Туда, туда! — За грань вещей,
Где слов беспомощных не надо,
Где нет ни полдня, ни полей,
Где всё — любовь, и всё — награда.
Здесь, на границе двух миров,
Идут две девушки беспечно.
Коснулось солнце их голов,
Их плечи обжигает вечность.
А шов проходит вдоль меня,
Я рассечён двумя мирами.
Два солнца надо мной, два дня!
Но молча я иду за вами.
* * *
Предательство страшней, когда — весна,
Цветёт сирень, и беззащитно сердце,
Когда природа бредит после сна,
Когда в неё как бы открыта дверца,
Когда летишь за каждым пустяком,
И жизнь чиста, как первый день творенья.
Но вот решили: «Мы тебя убьём,
А ты напишешь нам стихотворенье».
Оптимистический сонет
Ночь — как стол биллиардный. Тёмен её словарь.
Чтобы сдвинуть время, есть в магазине шкалик:
Приловчись как следует, смело потом ударь, —
И в любую лузу запрыгнет шарик.
Распустили слух, что скоро придёт весна,
Но терпенье лопнет скорее, чем на деревьях — почки.
Если горькая ягодка в марте уже нужна,
Что же дальше-то будет? Это ещё цветочки.
Я смотрю из окна на слежавшийся грязный снег,
В этой Гиперборее себя потерявший грек,
Собеседник Омира.
Моя горькая ягодка, где же ты? Дай мне знак.
Я последнюю волю сегодня собрал в кулак,
Выходя из сортира.
* * *
Все разъехались. Дней оседает взвесь.
В самый раз упражняться в стрельбе из лука.
В это лето так тихо и мирно здесь,
Что даже Бетховен вошёл без стука.
Где вчера срывались и шли на дно, —
Хоть каким прикинься матёрым волком, —
Там сейчас выходит как есть одно:
С Красной Шапочкой ты не поладишь толком.
Где вчера гремел барабанный бой, —
Ни пера тебе, так сказать, ни пуха, —
Там сейчас загробный почти покой,
Лишь гудит, круги нарезая, муха.
Зашипит котлета в сковороде, —
Вот и день прошёл, что уже не мало.
Так приходит ночь твоего нигде,
И стихи слагаются как попало.
