Сажусь на междугородний автобус. Еду в город, в котором провел 20 лет, начиная с самого рождения. Дома. Деревья. Сон. Снова деревья.

Полуразвалившиеся дома. Деревья. Снова сон. Пятиэтажные и девятиэтажные дома. Хотелось бы снова сон, но нет. Пронеслись, будто их и не было, все три с половиной часа. Если все эти часы представить в виде бревен, то ими можно было бы топить дом ежедневно круглый год. Летом топить не надо, так что лето – это лишь запас на зиму. Образы в голове такие, что можно представить, будто меня постоянно знобит – это правда так, меня действительно постоянно знобит. Ходил к врачу - мне налили водки, - а я молчал.

Говорить было не о чем. Знобить, однако, не перестало. "Не престало тебе ходить постоянно с таким лицом" - скажет кто-то, а я лишь пожму плечами и удивлюсь этому диковинному слову "престало", которое в моей голове само всплыло по ассоциации с "перестало". Перстень алый. Перст у Аллы. Перегаром. Уже не ассоциация, кто-то и правда дышит на меня перегаром, пока я на городском автобусе добираюсь до места, которое принято называть домом. Там будут те, кого принято называть родными людьми и будет то, что принято обычно называть чаем или кофе. Погадайте-ка мне на кофейной гуще! А что тебе гадать? Наугад да хоть бы как! И вдруг снится мне! Знаете что снится? Великая пустота мне снится: необозримая, тяжелая и бесконечно знобимая. От такой пустоты болит голова наутро. Заглядываю в сонник. Пустота снится к пустоте - все ясно и предельно понятно. Что может быть величавее и всеобъемлющее этого?

Я предоставлен сам себе весь этот день. Что может быть прекраснее самого себя, относящегося к себе, исходящего от себя, из себя, за собой. За собой ничего нет. На нет и суда нет. Так я решил и иже с ним.

Великое искушение места, где ты уже не живешь, в том, что тут проходит иная жизнь, которая для тебя, однако, застыла в прошедшем, а настоящее ты оцениваешь по прошедшему. Следуя неумолимой логике судьбы всего человечества (поэты не дадут соврать), я отправился в места былого величия – любовная траектория скрещенных сердец, по которой болит сейчас только одно. Скрестить – не значит закрепить, а лишь значит перевести в неудобное положение и деформировать, неестественная изогнутость сердца не от большой любви, а как было с пустотой - неестественность к неестественности.

Старые дворы совсем и не изменились. Подъезд держится все на тех же опорах, которые со временем заметно потускнели. Старая металлическая качель стала изогнутой и поросла борщевиком и другой травой. Где-то тут я когда-то говорил о том, что люблю. Трава с каждой секундой становится все выше, мягкая роса отражает солнце, я замечаю себя в отражении и не узнаю. «И не надо себя узнавать» – говорит мне трава, и нет, знаю я вас, о чем вы подумали, не та эта трава! Да и когда с тобой начинает говорить трава, вот именно та, которую я ни в коем случае не имею ввиду, ты можешь с ней заговорить в ответ. А с этой я не мог заговорить, мне просто захотелось расплакаться и упасть в ее объятия, так она была похожа на ту траву, которая была в прошлом. Но, я вам не вру, она начала меня хлестать своими хлорофилированными кнутами. Все вокруг стало беспредельно огромным, так что когда я упал под неумолимой серией травяных ударов, то мои ребра хрустели, ломались о совсем маленькие камушки, ставшие вдруг настоящим орудием пыток. С мокрыми глазами я вставал, а роса показывала картины прошлого. В какой-то момент они прекращались, а на смену им приходило солнце, которое, отражаясь в росинках, испепеляло мне глаза. И так было неоднократно! Долго, очень долго. Трава иногда заговаривала со мной снова, белые цветочки борщевика вдруг становились то ртами, то булавой. Будто граммофонная многоголосая истерия из каждого рта доносились обрывки фраз: «забудь», «отпусти», «не прячься», «ампутируй» и множество других, сливающихся в непонятное нечто звуков – какофония рвущих плоть стрел. Потом я забылся. Не сон, а обморок, болевое неистовство самого различного вида привели к одному.

Показалось, что яумер. Передо мной пусть не река, а пруд, но тоже водоем. Легкий щебет птиц и безграничное синее небо, изредка прерываемое рассеивающимися остатками облаков. Я тут был когда-то. Мы тут были. Основной вопрос философии: что первично - материя или сознание? тут не работает. Скорее так: что первично – кудри сигаретного дыма или твои мягкие кудри? что послужило прообразом? Не всегда то, что первично, приятно. Белая пелена дыма не сравнится с мягкостью твоих кудрей, но сравнивать никто и не собирался. Вот старое поваленное дерево. Оно и послужило нам лавочкой. Приятная тишина и размеренность места сходна с размеренностью предложений сейчас. Они неспеша идут друг за другом, не сплетаясь, не мешая создавать отчетливый образ. Они не захлебываются, а спокойно ведут повествование к концу. Конец – залог гармонии, как и определенность направленности текста. В нем найдется место и для тебя, как и сейчас рядом с прудом и этим поваленным деревом, щебетанием птиц и тихим звуком покачивания воды нельзя представить без тебя этот скромный уголок моей жизни.

Я молча курю. Ты просишь у меня сигарету, но очень скромно и неуверенно – это может быть первая твоя сигарета в жизни. Твои руки беспокойно тянутся к пачке – слегка красноватые – конец лета и похолодание. Я поджигаю тебе сигарету. Но не пошла. Кашляешь и отдаешь её мне. Курю вторую подряд, пока ты поверяешь мне тайну. Ты скоро уедешь. От этой новости сейчас гораздо тоскливее, чем было в тот момент. Тогда это находилось где-то в ином мире, было чем-то не сбывшимся. Ты смотришь на меня своими большими зелеными глазами, и ждешь реакции. Точно помню, они были спрятаны от меня за прозрачными линзами очков. Вы спросите, как глаза могут быть спрятаны за этими линзами? Не знаю – отвечу я вам, но это было так – не вру, и деталь эта вовсе все объясняет и не требует продолжения истории. Тем более я не могу ее продолжить, ведь чувствую, как немеет мое тело.

Происходит какое-то помутнение. Где это я? Закопан по голову в землю и ощущаю нехватку кислорода. Солнце издевательски смотрит на меня, выжигая лицо. Я там же, но дерева уже нет, как и птиц. Водоем заметно пообмельчал и стал противно-зеленого цвета густых соплей. Запах перегара забивается в ноздри. И тут приходит! Нет-нет, я не шучу, приходит трава и снова за свое, и снова хлещет меня, но теперь по щекам и макушке, вбивая еще сильнее в бетонную землю, а она! она держит, держит меня и слышу, что смеётся своим инфернальным земельным смехом, сухим и безжизненным. Все это происходит до момента, пока не начинает хрустеть череп, а глаза заливаются красной краской, словно сама смерть пришла по мою грешную душу! «Ты камень!» - говорит смерть. «Да какой же я камень! – взмаливаюсь я – статус камня строго закреплён за ним, и ничто не способно его изменить, я хуже камня, понимаешь, хуже! Много хуже! Ты даже не представляешь!».

Сначала я очень злился, плакать уже не хотелось. Трава смеется надо мной! Но потом. Да! Кажется я понял, чего она хочет. Вернее, чего хочу я. Я ломаю землю, взрываю всеми окоченевшими, застылыми, мертвыми конечностями её тело и смеюсь надо всем: я ломаю траву, ведь понимаю, что тело мое сейчас есть тюрьма, все конечности и органы работают неправильно. В руках это зеленое нечто выглядит как смеющийся нож, через приступы непрерывного смеха слышится: «Режь! Режь! Режь!» Я начинаю отрезать себе конечности, из которых сочится мутная, темная кровь, проливающаяся на сухую землю, напитывающая её. Ампутация никогда еще не была такой приятной. Работой челюсти я отсекаю себе последнюю руку, и, вот оно, долгожданное чувство свободы. Прошлого уже нет, как и памяти о ней. Кандалам не за что зацепиться, и все стихает.

Я лежу на мягкой земле и смотрю в открытое звездное небо, оставленный в назидании поколениям прошедшим. На моем лице улыбка. И знаю я, что совсем скоро я встану и пойду, и что самоампутации мне не избежать и в дальнейшем. И знаю я, что человек также способен и к регенерации. И процесс этот бесконечен.