и день, теки за край железный,
за край железный и чужой,
хочу я чувствовать губой
себя природе бесполезной,
бессмысленной и кочевой,
ответствовать ее забавам,
молекулярному уму,
витать пушинкой плавной,
плавно, и не подвластной ничему,
и по ветру пускаясь шляться,
по ветру виться меж колёс,
и к волосам чужим цепляться,
куда бы случай не занес,
или ещё, прослыть железной,
иль медной глыбой и рудой,
с червленым малахитным срезом,
к которому пробит забой.
и в переливах медных плавок,
в ковшах, под молотом тугим,
восстать бесследно, тыщеглаво,
без образа с « лицом» другим…




Б*
все было где- то и когда- то,
мы гения трудов заплата
филологических чудес,
нам капает его зарплата,
как дар воителя с небес.
как повторить его под кальку,
занозу прошлого ума,
когда она алмаз, не гальку
потащит в рот, где рифмы свалка,
где сигаретный, как скакалка,
без умолку, как жизнь сама,
устроит с прошлым перепалку.
венецианские забавы -
риальтово,
как мост чудес,
на огниве,
на зажигалке, на спичке
рифмой
снимут стресс,
и не ходи уже к гадалке,
она соврёт на интерес
Марии посланной
с небес,
беременной как снег
весталке.
Иосиф-новый-
старый бес…
попутал прошлым
страны - срез,
водой богатый
нищий крез
и никого уже не
жалко…
без умолку
дымит скакалка,
чужой используя протез.


***
где пустошей сгорают травы
и купол церковки пророс
травой, кустами, деревами
и храм, как раненый погост,
стоит холмом на горке гордой,
и оседает к небесам.
где режет ржа щекой прогорклой
те лики на стенах, что к нам
глаза открыли, и в моленье
стоят, врастая по колени…
лежит распятье на холме.
ладонями к сырой земле...



***
мой боливар давно и без меня.
несется вскачь куда падут копыта,
он кляча Донкихотовская притча,
ослеп, но чувствует сидящую меня,
и сбросить норовит и скачет в ритме
понесшего в безумии коня.

мой боливар давно упал в канаву,
но надувает щеки, тулью гнет,
он голову давно не бережет
и занесен течением в тину плавней,
и стал гнездом для всех наперечет,
кто кряду и яйцо в него снесет.

мой боливар расстрелян на плацу,
изрешечен и похоронен в сельве.
я с павшими давно со всеми
и на плечах песок туда несу,
где может быть взойдет затерянное племя,
вплетенное в седую вольную косу.

мой боливар давно без нас двоих,
нас поделил на чуждых и чужих.




***
июнь был смутен от тугих дождей
втекавших в нас как в тесто ток дрожжей
разбухшие неслись потоком дней
снося себя по череде людей
безумные спасали кто что смог
несли детей под шаткий свод плотов
ковчег лишь не спешил и ждал волны
и Арарата выпуклой спины
качался как качают колыбель
всего что наново родится, верь не верь
***
когда-нибудь... в другой стране,
где тени оживляют солнце,
где, как в помпеях, на стене
от нас прикосновенья. донца
где от кувшинок на воде
и статуй выцвевшие лица,
на привязи к такой беде...
не приведи тебе родиться.

когда не зная пуповин
с одним лицом - и вереницы
сквозь лазеры пройдут куртин,
не опалив лучом ресницы,
когда без "я" и только "мы",
когда в сознании едином,
единой волей у страны
в чипированном, портативном,

смотреть, как явь, чужие сны,
вживленные всем не любимым
в основы под крутые лбы
всем нелюбимым. нелюдимо,
в такой недвижимой стране,
где тени проживут безлице.
где, как в помпеях, прах в стерне…
не приведи тебе родиться…



КОЛЫБЕЛЬНАЯ
артикли, птеродактили, слоны...
киты, титаны, черепахи...
держать стремнины правом сочтены
в коростах ран косматые рубаки,
наги, и землю держат на плечах...
и камень мускулов давно гранит и лава,
и воля сомкнута в прокушенных губах,
и живо только глаз чуть тлеющее пламя.
но дрогнул мускул мрачного из них,
и у плеча ослабли связки,
и рухнул в тартар хрупкий мир,
и весь рассыпался...
-ну, закрывай же глазки.
-вот мне бы испытание такое...
-ты спи, минует нас неведения чаша,
отец твой выберет героя,
что и защита, и надежда наша...
артикли, птеродактили, слоны...
киты, титаны, черепахи.
стремнины правом сильных сочтены...
но жаждут крови раны под рубахой.
а мир летит, он прах давно и зной...
он призрак днём и в темени ночной
мерцает нами разлетаясь в вечность,
-ты спи... летит наш путь стремниной
боли млечной...






***
не отражаешься, как в зеркале, во мне,
монетой канешь в облаке фонтана.
ее другие, алчные, достанут
и купят тот кувшин. вся истина в вине..

или быть может быстрые галеры,
гребцами напрягаемы в волнах,
вино в кувшинах амфорах и снах
утопят в шторм, и вынутые нервы

найдут приют в скалистых берегах,
где нет меня. сирены и химеры
поют для чаек и готовят крах
крушения, и есть тому примеры
запутавшихся в синих волосах,
в телах и голосах сиреньих.

не отражаешься во мне,
как в зеркалах,
не отражаются
зарадужные тени
тех гроздьев, что в
своем цветенье
лишь звук пчелы
в разбитых
зеркалах.



***

гремело липами и окнами
пространство молнии тачало
и жизнь невидимыми кнопками
нас к стёклам пристальными прижала
и так в распластанной инспекции
когда щека почти взрастала
в прошедшее в такой проекции
из прошлого к иным началам

проследовало тихо сущее
и прозекторски умолчало
о том что кончилось грядущее
и слепок брошен в изначалье
он отбракован в перековку
никчемен высосан до боли
он будет к сапогам прикован
тех что пойдут к иной юдоли

так тайну приоткрыл сезам:
ты предал, я тебя- предам

скрипело сапогами прошлое
подметки пели шепелявя
шептали анекдоты пошлые
то гекая, а то картавя
антиутопии двоились
воскреснув обретя реалии
давно посмертные родились
сняв с выживших свои регалии


***
и станут падать и кружиться,
и костровую множа медь
не смогут с осенью ужиться,
и позабыв куда лететь,
погаснут, пепел дунув в лица...

весна не знает о плодах,
пчеле подставив цвет медовый,
чтоб в лето в пестрых лепестках
влететь в ладонь листвы кленовой,
чтоб в нить в их кронах - рукавах
свился поток сей жизни новой.

весне не ведом млечный сок
и спелость воска в ликах яблок.
и то, как смотрит на восток
взрослея меж черешен зяблик,
как он от севера далёк
и до тепла охоч и падок.

так осень чувствует в весне
дым горький первых чёрных грядок,
и прошлые плоды в стерне
так в комьях прячут свой упадок,
и прорастая сквозь их сок,
желанный плод сквозь зелень сладок,
забыв что первым был цветок.



***
бульвар - скамейка - Берлиоз,
сверлит перечислений мозг
докучливая канитель,
и воланда витает тень
меж прокуратором и болью,
собаки преданной любовью,
тюльпаном желтым, маргаритой,
в бокалы мерные разлитой,
и соком с привкусом ипритным
распятого, к кресту прививкой
Иешуа- Христа, Исидой,
что воскресит весной увитые
Осирисом поля и комья пахот,
у Нила, полного Ефрата,
чтобы волхвами волховать
движение звёзды и дату,
вошедшего в сей мир когда-то….

бульвар- скамейка и озон,
летящий под напором зонт
грохочущего ливнем мая,
и струи, что в гнездо свивают
ушедший в небо горизонт,
и босиком бежать резон
за убегающим трамваем,
как молодость весной теряем,
и резвость и былую стройность,
а строчки - ветреную срочность,
как лето с осенью убойны,
когда утроенные войны
подпалят все передним краем.
премьеру в драме разыграем,
и не скрывая больше боли,
жизнь… скроит ? на поле боя.