На моём огоньке
не нажарить котлет,
не воды вскипятить,
словно пламени нет,.
детям дать поиграть,
подарить старикам.
В престарелых домах,
темнота или срам.
Я сама старичок,
легкокрылый сверчок,
убывающий свет,
замирающий звук,
слишком яркий для глаз,
слишком лёгкий для рук..
Встрепенётся старушка, -
вспомнит мужа, любовь,
нарушая законы,
станет юною вновь,
побежит в сарафане,
горяча и легка,
к синеглазому Ване
через поле стиха....
***
Научилась читать очень поздно,
а стихов не любила совсем
стихотворной империи грозной
и невнятицы выбранных тем.
Не заметила, как затянуло,
опуская до самого дна,
наполняя мелодией гула,
потому что осталась одна
в чутком мире невидимой жизни,
отделившись от прочих людей,
прижимая ладонями мизер
упоительных слов и идей,
среди смертного мрака отчаянья,
безнадежности прожитых дней.
Серебристая лодка отчалила
и голубка вспорхнула за ней,
где-то небо над нею качается,
проплывают дома вдалеке
и младенцев несут людям аисты.
Ты один не опознан никем.
***
Мне три года.
Весна. Скарлатина.
И меня забирают в барак.
Не расстанемся с мамой никак –
Она держит ребенка за спину,
прижимая к себе. Я кричу,
но меня оставляют врачу,
то есть нянечке в белой косынке.
Остаюсь на кровати одна,
в белоглазом окошке туман.
Кусок булки, компота стакан.
Прижимаю игрушку к груди,
слёзы мочат тряпичный живот
мишки. Всюду в палате народ.
Доброй няне кричу: - Уходи, -
прижимаясь к ней наоборот.
Не вернули мишутку домой,
не положено брать из больницы,
где приходится детям лечиться,
а он был одноглазый, хромой.
***
Я почти позабыла отца,
мы однажды пускали кораблики
возле дома в ручье, очень маленький
был кораблик Не помню лица
папы, только улыбку. Игрушечный
плыл кораблик в потоке живом,
за спиною родительский дом
возвышался. Я папу не слушаюсь,
вырываюсь, склоняюсь к ручью,
в снежной каше ботинки мочу.
Я не помню гуляния лучшего,
не припомню заботы иной,
может быть, называлась виной
моя шапочка им нахлобученная
неумело, в гулянье со мной.
***
Под утро снится, будто я пишу
контрольную с примерами большими,
и знаю, что не справиться мне с ними
заглатывая числа, как лапшу....
Зажатая за партой ученица.
Пусть я давно экзамены сдала,
но вижу класс и замершие лица.
Вот двойку получу и все дела.
Зачем нас память мучает ночами,
преображая детские мечты
во взрослый мир случайной красоты?
И хочется домой вернуться к маме,
укрыться от беды и суеты.
***
Не посещала детский садик,
не вылезала из бронхитов,
всегда причёсана, умыта,
но, может быть, не так как надо...
Была печальной в ранних классах
и, не по-детски, одинока,
борясь со школьною морокой,
не растворялась в общей массе
весёлых, шумных одноклассниц
с большими бантами в косичках...
Моё задумчивое личико
на фотографии нечёткой
в ряду, что сверху, посерёдке,
с глазами феи неулыбчивой
отражено сквозь призму времени
в таинственной неясной темени.
Зато потом похорошела,
пришила кружево к манжетам,
повеселела ближе к лету,
обзавелась любимым делом.
И позже, в университете
на курсе третьем,
вдруг написала три поэмы,
не выбирая лёгкой темы...
С духовным миром перегнула,
да так, что стала нечитабельной,
черновики валялись штабелем
под звуки внутреннего гула.
Самойлову стихи понравились,
взвилась, как пламя, переписка,
друг к другу наклоняясь близко,
дрались на саблях, в поединке
двух честолюбий, ни кровинки
не потеряли в зоне риска…
Давнишний отблеск лёгкой стали
ещё дрожит под облаками
на сером небе и над нами,
напоминая, что устали,
сравнялись с вечностью местами.
Но освещается пространство
томительным не ярким светом,
играет музыка при этом
печальная, а будто радостная.
***
Дочка всегда болела
в школу пошла с восьми,
но к пятому похорошела,
повзрослела, такое дело,
нету карточек, черт возьми,
для ненасытной памяти
чтобы навек оставила
нас во дворе и парке:
карусели, лошадки… Жарко.
Помню, с дочкой стихи учили
Заболоцкого, автомобили
проносились по переулку,
мы тихонечко шли с прогулки,
под окном незабудки, лилии.
Во дворе все стихи осилили,
голубям искрошили булку..
Долетало к нам эхо гулкое,
но, о чём-то, недоговорили
очень важном сейчас, и даже
окна щурились многоэтажки,
заскрипели подъездов двери
о покинувшем нас доверии,
что вернётся ещё однажды.
***
Вечером на скамейке
Чехов тихонько мышек
держит за хвостик, дышит
воздухом разогретым,
полезным зимой и летом.
Вокруг него грядки, лейка,
там, внизу, море Ялты,
светящиеся заплатки
города под горой.
Неторопливой походкой
дойти до ограды сада -
мышек на волю надо,
движеньем привычным, четким -
выпустить, и бородку
трогает чуть рассеянно.
Пусть докторами велено
с моря не уезжать,
не покидая мать.
Только в Москве во МХаТе
женщина в узком платье
ждёт его, так знайте,
руку ему пожать
перед привычной читкой
пьесы его последней,
где суета в передней,
шёпот, полуулыбки,
тесно… Не убежать.
***
Торопилась подкармливать птиц,
утопая в пушистом снегу,
доставая пшено на бегу,
оступаясь и падая ниц,
где смешной припозднившийся шпиц
в белоснежной шубейке согнут
над следами кошачьими тут,
и таращится из-под ресниц…
Поздней ночью бульвары полны
замеревших шагов, тишины,
на деревьях кормушки висят
в самых разных местах невпопад.
Только утром сюда прилетят
воробьи беспокойной гурьбой,
заполняя пространство собой
над кустами, где снег не примят.
***
С мамой в детстве
ездили в Дзержинск
к родичам на праздники большие,
тщательно готовились, мне шились
платьица с оборочками, в миг.
Помню розовые ленты в волосах,
длинные столы и винегреты,
весь хрусталь из главного буфета,
помидорчики из баночек в слезах…
Пели хором песни за столом
русские, знакомые всем песни,
на скамеечках усажанные тесно.
Мне нашлось местечко за углом,
прикорнувший худенький ребёнок,
не обласканный, непонятый ни кем,
подпевавший взрослым, а затем
голос тёти Зины, чист и звонок,
брался за пронзительный романс,
что-то: про дорогу восвояси,
поцелуи, пламенные страсти-
«Я не в силах позабыть о Вас»!
Прочное сцепление людей
было вечно и необходимо:
свадьбы, расставанья, именины,
даты канувших, но незабвенных дней.
***
Быть ребёнком
тревожно и больно,
в ряд сосульки под крышей висят
над сараями сверху. Но сад
на окошке из сахара с солью
лишь лизни, станет вязкой слюной,
замечаешь испуганным глазом -
остриё на полозьях салазок
режет снег прямо перед тобой,
с хищным скрипом,
там дым осиянный
опускается вниз из трубы
и касается нижней губы,
сохраняющей сладость овсянки
и анисовых капелек вкус.
А бывает тревожно и пусто,
мама режет на кухне капусту,
а бабуля печёт пироги
восклицая: «Господь, помоги!»
Наполняется вечером ванна
из ковша на столе постоянно,
пены мыльной высокой боюсь.
Мойдодыра твержу наизусть
под соседское фортепианно.
На душе одиноко и странно,
когда я засыпаю. И пусть.
***
Печатают плохоньких, умных, умеющих многое,
но Цветаева бродит по улицам близким к базару
перед закрытием, мятые овощи даром
в привычном с большими карманами, старом пальто.
Луковку, вдруг, обронённую в сумку положит
рядом с кусочком конины, и дальше пешком
до предместья, гордая драная бестия,
сытеньких мимо, несопоставимо
море печальное рядом с бесцветным дождём.
Время проходит, родятся другие поэты,
по моде одетые книжки свои издают
перекликаясь огромной, встревоженной стаей,
но также по улицам бродит Марина Цветаева
и птички французские уличный славят уют,
валяются луковки, яблочки, семечки павшие,
нежный салатный листок, что дрожит одинок.
Книгопечатанье не контролирует Бог.
Марина скользит по пути нескончаемых строк
домой возвращаясь для суповарения в срок,
не изменяя назначенный сверху маршрут.
***
Я нахожу, что ты ещё красив,
упрям, и не сдаёшься с потрохами,
заботишься о брате, тете, маме,
пока из них, хоть кто-нибудь, да жив.
И помнишь свою бывшую вину
перед моей доверчивою жизнью,
ведь я была летучей птахой сизой,
теперь обратно в небо не вернуть,
а только лишь прогуливаться низом.
***
светлой памяти Александра Еременко
Я сказала лучшему поэту,
что напрасно он стихов не пишет
притаившись в безголосой нише
с видом победителя при этом.
Он, конечно, спорил, но беззлобно
самым сердцем, чуя побратима,
лёгкие слова летели мимо,
мы чего-то пили с булкой сдобной.
Было лето, детская площадка,
звери басен дедушки Крылова,
он мне прочитал про Гумилёва,
где поэт рифмуется с коровой
в гениально найденном порядке.
***
Ни сестрёнки, ни подружек,
только котик полосатый,
да медведь набитый ватой
самый лучший, близкий, нужный.
Мне потом дарили кукол,
даже детскую посуду,
раскатившуюся всюду,
пока котик мне мяукал.
Помню ёлку, мандарины,
горкой грецкие орехи,
к ночи дед Мороз приехал,
с тортом детским именинным
он зажёг на ёлке свечки,
водружая их на ветки,
пусть горят для малолетки.
на прищепках человечки.
***
Похож на профиль ангела фонарь
стоит спокойно, сумрак освещая
наполненный людьми, зверьми, вещами,
и ворон восседает, словно царь.
Метнётся тень кошачья на бульваре,
склонится клён кудрявой головой,
а ты идёшь беспечный и живой
владелец глаз зелёных, синих, карих,
укутанный светящимся ничем,
пространством снов, дневною суетою,
где ничего уже не беспокоит
в окружности сходящихся лучей.
***
В доме нашем двухэтажном
деревянном с красной крышей,
где акации колышутся,
жило несколько семей..
Мне порою снится даже
череда прозрачных окон
в небе детства столь высоком, -
крыша нижняя напротив
и воробышки на ней.
Во дворе висят качели,
мама вешает бельё,
её дочка, еле-еле,
до ведёрка достаёт.
Воду лью на нашу грядку,
на анютины цветы,
аккуратно, по порядку,.
первый опыт красоты..
Дом плывёт, как пароходик
в детской памяти моей,
робко к пристани подходит
океанских кораблей.
Огоньки в тумане детства
освещают взрослый путь,
целый город по соседству,
куда надобно свернуть.
***
По праздникам бывали пироги
в таком количестве, что запросто могли
собою покрывать весь круглый стол..
Лишь утром ноги опусти на пол,
знакомый аромат заполнит нос,
особенно, пока ты не подрос.
Я помню булочки румяные с повидлом,
с капустой пироги, когда не стыдно
их нарезать потом перед друзьями
и придвигать ватрушку своей маме.
Вот за окошком стало вечереть,
нам больше не сидеть неспешно впредь
на улице Корнилова Бориса
за пирогом большим с яйцом и рисом,
и быть счастливыми, смешливыми уметь,
проказить, угощаться, песни петь.
лет двести кряду, может быть, и триста.
***
Кроме любви ничего нет,
всё остальное бред,
фантазии, дрязги, числа
не имеющие смысла,
ползучая тьма и тени,
и тем не менее, живые звуки
располагаются по науке
человеколюбия, ненавистничества,
в зависимости от приличия
и наличия души, иногда бездушия…
Никого за версту не слушаю,
кроме кота орущего,
спасающего хозяйку
белую, словно чайка,
секунд сорок пять до взрыва,
спокойный и молчаливый
кот закричал не по-котьи,
выпустив жутко когти!
Хозяйка кота подхватила,
кинувшись вихрем к двери,
схватив на бегу беретик,
помчалась, коту поверив,
в обморочной истоме
волной звуковой от дома,
не различая улицы
той, где сейчас целуются,
переплетаясь в воздухе,
к цели стремясь без роздыха
бомбы, ракеты, пули!
Пальчики все загнули?
В то время, как дом оставленный
махал ей вдогонку ставнями,
ракета врезаясь в крышу
шипела коту: - "Потише!",
с ненавистью расплавленной,
прожигая чердак и спаленку,
оставляя взамен воронку
дребезжащую пастью тонко.
Под окошком сгорели вишни,
подошедшие близко слишком.
Это есть акт любви.
Реви-не реви, живи!.
***
Когда найдёшь в овраге белый гриб
благоуханный, маленький и крепкий
в коричневом берете или кепке,
тебе конец, ты попросту погиб.
Забыв домашнее надёжное тепло
шныряешь по осиннику и чаще
растрёпанный, потерянный, ледащий
не зная сам, что на тебя нашло.
Погнутой палкой листья вороша
минуешь отдалённую поляну
от запахов покачиваясь пряных,
потом лежишь под елью, на диване
из лёгких мхов, и нежится душа.
Ежиная семья шуршит листвой
не доверяя странному соседству,
вертя носами, намекая, тесно
самим, а ты вернулся после бедствий,
как раз сюда – голодный, но живой.
***
По горящему Кёнигсбергу в сорок пятом году весной
пробираясь, скользя вдоль груды арматуры и ограждений,
затрудняющих движение, идёт девушка с сундучком.
У сундучка железные ручки, сбоку надёжный замочек,
травянисто -зелёный цвет, но слегка натирает руки
этой рыженькой и румяной в очень милых веснушках
милосердной сестрички с личиком удивительно симпатичным!
Это мама идёт с войны. На уме у неё мечтание стать учителем
литературы, не любовные шуры-муры, не замужество или танцы,
но стремление заниматься со студентами в институте.
Так будет! Вот её поднимают в кузов и пристраивают удобно,
сундучок размещая рядом, заботливые красноармейцы,
то есть выжившие ребята из окопов да медсанбатов,
и при ней никакого мата! Мама едет домой с войны.
Вышло всё чрезвычайно просто при веснушках и малом росте
тридцать лет в школе номер три. Что-то жизнь проскользнула скоро,
промелькнули восторги, горе, под столом в старом доме норка
словно вырытая кротом, но зверушка здесь ни при чём,
время, кружащееся волчком, потом падающее ничком…
В норке крепко стоит сундук. Абсолютно необходимый,
как осенние именины самой мамы, и внучки-дочки,
в одном месяце, как нарочно, родились. Не положишь мимо
в сундучишко неутомимый. И варение из малины
можно на зиму оставлять. Мама вышла грибов набрать.
Открываю сундук опять, протираю, пакеты меняю.
Собираюсь что-то сказать… Мама младше моей дочурки,
бродит улицами Кёнигсберга, оказавшегося на поверку
бесконечным, безлюдным, гулким. Площадь, скверики, переулки.
***
Мы здесь живём, сейчас и навсегда,
завариваем кофе, варим яйца,
почёсывая спинку постояльцам
четвероногим, отвечаем: - Да,-
звонящему дружку по телефону
уехавшему в дальнюю страну,
после чего, конечно, не заснуть,
всё повторяя - здесь и похоронят,
пусть в школе за уроками чудил,
но твёрдо знал про родину и космос,
влюблялся, ни о чём не беспокоясь,
и просто жил, насколько хватит сил.
***
Быть может, я раскрывшийся бутон
в саду заброшенном
размером с полгорошины
под тяжестью земли в десяток тонн.
Тянущийся к бездонному, хорошему
Кусочку неба в сердцевине крон.
***
Я та же девочка-любовь
с искусанными губами,
зарёванными глазами,
не прекословь.
Под сердцем шепоты и крики,
стихающие в ночи,
не оправдаешься, любимый
терпи, молчи.
Там на стене помимо лика
в круг головы сошлись лучи,
к ним потихонечку приникни,
возьми ключи,
они от каменной светёлки,
где я живу,
не постаревшая нисколько.
Ревмя реву.
На небесах, не забывая
ни день, ни век,
слезами стены омывая,
мой человек.
***
Когда-то я могла, уткнувшись носом
в собачье ухо или край подушки
усильем воли, наполняться счастьем,
соединив разрозненные части
мгновений радости: глазёнки, ушки
без глупых и мучительных вопросов,
придерживая волосы плечом,
заваривая кофе в старой кружке
затосковать неведомо о чём.
