Мэри Оливер (1935 – 2019) не просто так стала одной из самых известных и продаваемых поэтесс своей страны. Несмотря на кажущуюся простоту стихотворений — особенно при первых прочтениях — её уважали почти все коллеги, и особого негатива никто никогда не высказывал, что в какой-то степени удивительно. Здесь можно было бы сказать, что она «слишком проста», что она «поэтесса для всех»… Так ли это? Плохо ли это? Я думаю, что нет.

Писать стихотворения для всех — и одновременно писать о собственном созерцании мира, буддийской духовности, понимании и принятии — это в каком-то смысле очень особенное искусство.

Ведь выходит так, что Оливер — один из самых внимательных и пронзительных голосов в американской поэзии. Она учит нас именно что видеть всё окружающее — как единое и цельное пространство. Мне очень нравится выражение «невеста изумления» в одном из стихотворений; кажется, именно оно идеально передаёт суть этих текстов, которые я собрал в основном из её главной книги «Американский примитивизм».

И потому искренне кажется: такие стихотворения в нынешнее время необходимее всего для каждого из нас. Нужно учиться уходить внутрь себя, осознавать этот мир — и продолжать, продолжать двигаться дальше, сохраняя взгляд детской непосредственности.

Котёнок

Как никогда удивившись
я взяла с кошачьей подстилки
мертворождённого котёнка
кромешно чёрного с огромным глазом в центре его маленьком лба
и закопала его в поле за домом.

Думаю, я могла бы отдать
его музею или позвонить
в местную газету.

Но я просто отнесла его в поле
разрыла землю и закопала трупик,
говоря себе самой — это всё правда,
говоря себе — как изобретательна
порою жизнь — какие ещё удивительные вещи хранят в себе
тёмные семена этой земли, да,

думаю, всё сделала правильно,
когда вышла и мирно, одиноко похоронила его, покрыв это место
безрассудным цветением сорняков.
Молния

Дубы озарялись
тусклым золотом
на границе шторма
прежде чем ветер поднялся
и бесформенная пасть вскрылась
начав свой пятичасовой вопль;
огни резко погасли, а ветви
скользнув по краю крыши,
ударились об наш двор
в считанные минуты всё,
кроме молнии, покрылось
темнотой — и пейзаж
проступил словно
краткое пособие
творения, затем
с глухим стуком исчезнув; Внутренне мне, как это
часто бывает, сложно
отличить страх
от искреннего восторга:
с каким чувством ударила
молния! какое пламя в ней
и какая опасность! Тело, естественно, хочет скорее
спрятаться, в тот же момент устремляясь к ней — сохранить
какой-то баланс, пока страх
с возбуждением вместе вопят
в тебе — мечутся туда-сюда,
пылающей рекой каждый её
удар прорывается спасением
сквозь тёмное пространство другого.


Когда придёт смерть

Когда смерть придёт,
словно голодный медведь, в осень,
Когда придёт смерть, доставая
блестящие монеты из кошелька,

дабы купить меня, затем
защёлкнет кошелёк;
когда смерть придёт оспой,

когда смерть придет
айсбергом между лопаток,

мне хочется переступить порог
во всём своем любопытстве, себе
задавая вопрос: на что похожа
эта хижина тьмы?

И поэтому я смотрю на всё,
как на браство и на сестринство,
и время вижу просто идеей,
и вечность только возможностью,

о жизни каждой я думаю,
как о цветке, полевой маргаритке,
обычной, но единственной в своем роде,

и каждое имя звучит приятной
музыкой в моём рту, как и вся
музыка склоняясь к тишине,

и тело каждого вижу я
храбрым львом, чем-то
особенным для этого мира.

Когда всё кончится, я хочу
сказать что была невестой
изумления, выйдя за него.
Была женихом, весь мир
вобрав в свои объятия.

Когда всё закончится, мне
не хочется задаваться вопросом
о том сделала ли я из жизни своей
нечто особенное, что-то настоящее.

Я не хочу обнаружить саму себя,
вздыхающую и напуганную,
всю в спорах и сомнениях.

Я не хочу умереть просто бесцельно побывав в этом мире.


Грибы

Дождь, а за ним
прохладные дуновения
губ ветра вытягивают их
из земли — красные, жёлтые
черепа, пробивающиеся
сквозь листву, сквозь траву,
сквозь песок; поражая своей
внезапностью, своей тишиной,
своей влажностью, они появляются осенним утром, часть их одной
ногой в земле балансирует,
до упаду наполненные ядом,
другие же вздымаются себе
крупные и вкусные — а те,
кто знает о них выходят на
улицу собрать урожай, себе
выбирая самые хорошие
из стаек блестящих, магических,
скопления сыроежек, мухоморов,
акулье-белых ангелов смерти
в своих городских вуалях
выглядящих невинно, словно
сахар, но полными паралича:
съесть их всё равно что вниз
пошатнувшись упасть, как и сами
грибы, что достигают своего идеала,
а за ночь уже ускользают обратно
под сияющие дождевые поляны.

Ворон и сова в сосновом лесу

Большой шмель. Гладкий слайсер. Вороны мечтают о тебе, пойманном наконец в их чёрные клювы. Мечтают о том, как жизнь из тебя утекает, как крылья твои
распадаются словно старая кора дерева. Как перья падают с твоей груди листьями, а глаза твои, будто
две молнии, — отходят ко сну.
Восемь из них парят над соснами,
заглядывая в их ветви. Они знают:
ты где-то там, сытый и сонный,
после ночи, проведённой в кроличьих и крысиных норах.
В этом месяце ты поймал ворона.
Обрывки разговоров об этом
разлетелись повсюду; новости
разносились по лесу весь день.
Ледяная река их ненависти бурлит
днём и ночью: ты — их мечта,
их пробуждение, их будущая добыча,
их личный демон. Для них ты —
Бог этих сосен, который никогда
не говорит, но у которого есть ключи
ко всему, пока они лишь бьются
в закрытые двери утро за утром.
У тебя размеренная жизнь, ты ешь их одного за другим. Они знают это.
Они ненавидят тебя. И всё же, когда
кто-то из них заметит тебя, то сразу
же попытается решить всё прямым
насилием и конфронтацией. Будто это станет их живым доказательством. Принц темных дней, дробящий кости, мрачный от того, что его отдых посмели прервать. Шипение, клацанье, тело в мёртвой хватке — жуткие, как барабанный бой самой смерти, звуки; печальный, но непреложный факт.


Последнее напутствие Будды

"Стань светом сам",
сказал перед смертью Будда.
Я думаю об этих словах каждое утро,
когда восток начинает рассеивать свои темные тучи, посылая нам
свой сигнал — белый веер с розовыми, фиолетовыми
и вечно зелёными прожилками.
Уже старик, он лежал между двумя
исполинскими шореями и мог бы
сказать что угодно, зная, скоро
наступит его последний час.
Свет устремляясь всё выше,
сгущается и ложится на поля.
Вокруг него собираются жители,
внимательно слушая.
Ещё до того
как само солнце повисло, оторвавшись от земли в голубом воздухе, меня трогал везде океан
жёлтых волн.
Наверняка он думал обо всём что случилось за его нелёгкую жизнь.
Затем я чувствую само солнце,
как сияет оно над холмами словно
миллионы горящих цветов — и
вряд ли я сильно нужна кому-то,
но сейчас ясно ощущаю как приобретаю огромную ценность.
Он медленно поднял голову из под ветвей.
Всматривался в лица испуганной толпы.